Будущее для всех?

Мне нравится, что в сети есть форумы и группы, объединяющие молодых людей, приветствующих развитие биотехнологий, создание новых лекарств и методов манипуляции геномом. Все это – часть будущего, и даже уже немного – настоящего.

Только вот кому предназначено это будущее? Компании, которые сегодня лидируют в биотехнологических разработках, существуют в капиталистической парадигме, а это значит, что их приоритет (что бы они там не заявляли в своих рекламных статьях и роликах) – это извлечение прибыли.

Кажется, что для девиза медицины будущего подошла бы та фраза из знаменитой книги Стругацких: «счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным». Но, увы, в нашей реальности производители препаратов и чиновники, отвечающие за их закупки, руководствуются другим принципом – cost efficiency, то есть целесообразность затрат.

Уже сегодня в странах с развитой экономикой пациенты начинают делиться на два класса – тех, кому повезет получать очень дорогое лечение, и тех, кому не повезет.

В прошлом году министерство здравоохранения Великобритании отказалось от закупок препарата Kadcyla®, производства концерна Roche. Kadcyla® — это биобеттер лекарства Герцептин® (Трастузумаб). Новое лекарство зарегистрировано для применения у пациентов с HER2+ метастатическим раком молочной железы, у которых развилась резистентность к трастузумабу.

У таких пациентов Kadcyla®, по сравнению со стандартным лечением, достоверно увеличивает общую выживаемость (overall survival), то есть продолжительность жизни –

Kadcyla surviva;

Однако, цена за годичный курс лечения составляет 90,000 фунтов стерлингов на одного пациента. После долгих раздумий и споров с компаний Roche и требований уменьшить цену, эксперты английского National Institute for Health and Care Excellence (NICE) сочли, что терапевтический эффект не стоит таких денег.

NICE vs Roche

В результате, министерство здравоохранения Англии (NHS) отказалось от закупок этого препарата.

Недавно FDA одобрило комбинацию двух знаменитых антител – ипилимумаба (Yervoy®) и ниволумаба (Opdivo®) для лечения пациентов с неоперабельной меланомой. Такое лечение обойдется более, чем в 250,000 долларов на одного пациента за один год.

Как только FDA одобрило лечение, все страховые программы в США, включая государственную Medicare, обязаны предоставлять этого лечение застрахованным пациентам. Так как отказаться оплачивать одобренный препарат страховые компании не имеют права по закону, то они просто ежегодно повышают цены на свои страховки.

Medicare – это государственное медицинское страхование, но оно оплачивает лечение только пожилых людей (старше 65 лет). Остальные должны искать себе страховки самостоятельно.

Согласно правил Medicare, страхование покрывает только 80% суммы, а 20% должен внести пациент (out-of-pocket co-pay). При лечении комбинацией ипилимумаба с ниволумабом американский пенсионер должен доплатить 50,000 долларов в год, ну, если, конечно, хочет.

Принцип совместной оплаты лечения эксплуатируют и многие частные медицинские страховые программы. Об этом мне рассказывали американские граждане, да и приходилось сталкиваться с этой проблемой в профессиональном поле.

Фармаколог Zosia Chustecka, редактор новостей на Medscape Oncology, написала в своей колонке, что в этом году половина бюджета средней американской семьи (домовладения) уходит на оплату частных медицинских страховок и «довыплат» (out-of-pocket co-pay) за лечение.

Zosia Chusteska

90,000 фунтов стерлингов и 250,000 долларов в год кажутся очень большими, но не нереальными ценами. Благодаря системе страхования в США и национальным медицинским программам в других странах многие пациенты получают такое дорогостоящее лечение.

Но такая цена – не предел. Препарат Soliris® (Экулизумаб), производства американской компании Alexion Pharma стоит от 670,000 до 700,000 долларов в год, на одного пациента. Причем, эту сумму нужно платить ежегодно, так как лечение – пожизненное.

Soliris expensive

Экулизумаб предназначен для лечения людей с двумя редкими заболеваниями, в основе которых лежит атака иммунной системы против эритроцитов – пароксизмальная ночная гемоглобинурия и атипичный гемолитико-уремический синдром (АГУС).


Подробнее про Экулизумаб и аГУС можно прочитать в статье «Экулизумаб»


У пациентов с аГУС этот препарат не только снимает все симптомы, но и спасает от смерти, неминуемой в случае отсутствия лечения. Для пациентов с аГУС, Экулизумаб – это пропуск в жизнь.

Кто заплатит за этот пропуск?

Правительство Канады попыталось урезонить Alexion Pharma и потребовало снизить отпускные цены для министерства здравоохранения. Из-за высоких цен только несколько провинций в Канаде могут позволить себе оплачивать этот препарат, а пациенты в других провинциях остаются без лечения. А правительство Новой Зеландии вообще отказалось от закупок Экулизумаба, и для тамошних пациентов он совсем недоступен.

В ответ на требование канадского правительство Alexion Pharma подал иск в федеральный суд с требованием запретить профильным комитетам рассматривать этот вопрос и хоть как-нибудь влиять на ценообразовании компании –

Alexion court

Что-то мне подсказывает, что Канада пойдет лесом со своим приступом социализма, и Alexion Pharma будет наслаждаться своим правом монополиста вплоть до 2019 года, когда у них наконец закончатся эксклюзивные права на экулизумаб, и на рынке появятся биоаналоги.


Рекомендую также прочитать статьи «Биоаналоги» и «Биобеттеры»


Почему же все новые современные лекарства стоят так дорого?

Официальная легенда отвечает на этот вопрос примерно так –

В среднем, для разработки нового лекарства и его регистрации в FDA и EMA требуется 10 лет (от пробирки до аптеки) и 2.6 миллиардов долларов (по последним оценкам).

В цену разработки входят и те деньги, которые разработчики потратили зря, то есть вложили в препараты, не добравшиеся до финиша (до регистрации и продаж). А таких, как вы можете знать из наших статей, подавляющее большинство.

На сегодняшний день диаграмма эффективности разработки лекарств выглядит так –

Drugs development

Из всех препаратов, вошедших в клинические исследования I фазы, после того, как в опытах на животных была показана их эффективность, лишь 12% добираются до регистрации. Остальные слетают.

По мере того, как углубляются наши фундаментальные знания о природе человека и заболеваний, мы получаем все больше потенциальных мишеней для воздействия лекарств. Это и рецепторы на мембранах клеток, и внутриклеточные молекулы, и геном клетки.

Чтобы эффективно воздействовать на эти мишени приходится придумывать все более изощренные методы, включающие, например, создание несуществующих в природе биологических конструкций, как, например, биспецифические антитела, химерические молекулы и перепрограммированные клетки.

Все это сказывается на стоимости разработки оригинальных препаратов. За последние 10 лет сумма необходимых инвестиций увеличилась более, чем в два раза –

Development costs

По данным 2014 года, производителю нужно потратить 2.6 миллиардов долларов, чтобы вывести на рынок новое оригинальное лекарство.

Несмотря на такие затраты и низкую отдачу, индустрия разработки новых лекарств (drug development) набирает обороты. По данным американской торговой ассоциации исследовательских центров и разработчиков лекарственных препаратов (PhRMA), в 2014 году американские компании потратили на разработку новых лекарств 51.2 миллиардов долларов.

US annual investments in drug development

По данным PhRMA на 2015 год, во всем мире сейчас в разработке более 7,000 новых биотехнологических препаратов (из них 4,000 созданы в США)

Medicines in development

70% этих препаратов – это first-in-class drugs, то есть лекарства с принципиально новым механизмом действия, «головные корабли» своего класса, так сказать.

Разработка лекарств – это одна из самых ресурсоемких и дорогих индустрий во всем мире. Только в США в 2011 году на разработку новых лекарств работали 3,364,000 специалистов, включая смежные отрасли –

Drug development industry

Из чего состоит основная часть этой индустрии и чем заняты все эти граждане?

Drug development industry diagram

Все начинается в маленьких биотехнологических компаниях (Start Ups), которые как правило отпочковываются от университетских центров (Academic Research Institutions), где и рождаются новые молекулы.

Фундаментальная наука дает новое понимание механизмов заболеваний и предлагает потенциальные мишени для лекарств, а также – механизмы воздействия. По результатам многочисленных тестов исследователи выбирают наиболее интересные и перспективные из прототипов лекарств.

С этого момента, если все складывается хорошо, следуют первые шаги по коммерциализации проекта. Вновь рожденная компания ищет себе инвесторов (Venture Capital). Обычно на этом этапе в медиа появляются новости, что британские ученые открыли новую чудодейственную молекулу, и все ставят им лайки.

Если удалось обеспечить себя первыми грантами, то исследуемый препарат патентуют (Patent and Trademark Office), и разработчики начинают планировать доклинические и клинические исследования.

Первые несколько лет уходят на многочисленные исследования на клетках, культурах тканей и животных. Они должны подтвердить главную гипотезу о том, что лекарство обладает нужными свойствами, влияет на правильные мишени и оказывает эффект на моделях заболеваний.

Если «доклиника» подтверждает все эффекты, и инвесторы готовы продолжать, то начинается длительный период клинических исследований. На первом этапе производитель лекарства должен подать заявку в FDA на получение препаратом статуса IND – Investigational New Drug. Эта заявка содержит всю информацию о препарате, включая результаты экспериментов на животных, а также протоколы планируемых клинических исследований.

После получения разрешения, а также согласования протоколов с экспертными советами, состоящими из врачей и общественных деятелей (NIH, non-profits), производитель лекарства (теперь его называют Biopharma Research Company) начинает клинические исследования.

Организация и контроль за проведением клинических исследований – это тоже значительная часть всей программы. Маленькие исследования разработчики могут иногда организовать своими силами, но больше регистрационные, как правило, отдают делать в Clinical Research Orgs.

Такие компании берут на себя организацию и мониторирование клинических исследований, а также предоставляют медицинские консультации и другое экспертное сопровождение.

Ну, и, конечно, неотъемлемой частью клинических исследований являются врачи. В индустрии их называют Главные Исследователи (Principal Investigators). Это, как правило, заведующие отделениями или главные врачи.

Один Главный Исследователь собирает команду со-исследователей и различных помощников и в рамках отделения или всего медицинского учреждения формирует исследовательский центр – Clinical Trial Site. Таких сайтов в одном исследовании может до нескольких сотен, но чаще – несколько десятков.

А еще в исследованиях участвуют центральные лаборатории, независимые диагностические центры, радиоизотопные центры, логистические компании, IT-компании, склады. Плюс, в каждой участвующей в исследованиях стране есть свой «минздрав» и разнообразные этические комитеты.

В общем, получается очень большая международная структура, которая переваривает огромное количество денег. Любой контракт между ее участниками – это десятки и сотни тысяч долларов, в сумме складывающиеся в миллионы, которые затем находят свое отражение в цене.

Такова официальная версия.

Однако, все чаще в сети появляются комментарии врачей и других экспертов о том, что цены на оригинальные препараты несправедливы и не отражают принципов конкуренции равных на свободном рынке. Патенты и эксклюзивные права, наоборот, давят конкуренцию в интересах сверхобогащения производителей, входящих, как правило, в состав концернов фармацевтических гигантов, типа Roche и ему подобных.

Исследователь Sachev Sidhu из университета Торонто, считает, что главная несправедливость заключается в том, что 80%-90% всех know-how, которые ложатся в основу коммерческих биотехнологических препаратов, создаются в федеральных научных учреждениях, институтах и университетах на деньги налогоплательщиков.

Sachdev Sidhu

Именно там копятся фундаментальные знания, из которых и рождается идея препарата. А компания-производитель капитализирует все это в себя и становится монополистом, который может диктовать любые цены, опираясь на эксклюзивные права.

Sachev Sidhu, который сам работал в одном американском биотехе, говорит, что производство моноклональных антител совсем не так дорого и сложно, как это пытаются изобразить. Он не называет конкретных сумм, но говорит, что по его опыту в цене препарата Soliris® стоимость производства – это максимум 1% от цены.

Что можно этому противопоставить?

Биотехнологические лекарства и особенно моноклональные антитела – это относительно молодой класс препаратов, поэтому лишь недавно появились лекарства, на которые у производителей закончились эксклюзивные права. Другие компании уже создают и выводят на рынок их биоаналоги. Это должно положительно сказаться на доступности этих препаратов.

Но главное, чтобы биотехнологии стали по-настоящему доступнее – ими должны заниматься не только США, Европа и Япония, но и другие страны. Сейчас индустрия биоаналогов и оригинальных биопрепаратов набирает обороты в Китае и Индии. Кое-что делается и у нас, но пока очень мало и очень медленно.

Я хочу верить, что и у нас в стране будет своя мощная биотехнологическая промышленность, которая усилит конкуренцию и сделает новые лекарства доступнее и… человечнее.

Добавить комментарий

Такой e-mail уже зарегистрирован. Воспользуйтесь формой входа или введите другой.

Вы ввели некорректные логин или пароль

Извините, для комментирования необходимо войти.